Вернуться к обычному виду
Подать идею для развития и улучшения жизни района

Перейти на сайт ассоциации

вакансии Весьегонского района





перейти на страницу проекта "Сохраним Мологу для потомков"

Поиск родственников и составление своей родословной



перейти на сайт министерства

Перейти на сайт газеты"Весьегонская Жизнь"

Книга памяти Тверская область

перейти на сайт

перейти на сайт

Золотые звезды Калиненцев

Обобщенный банк данных содержит информацию о защитниках Отечества, погибших и пропавших без вести в период Великой Отечественной войны и послевоенный период.

ШКОЛА В 50-е ГОДЫ ПРОШЛОГО ВЕКА.

ШКОЛА В 50-е ГОДЫ ПРОШЛОГО ВЕКА.


Когда-то я убрала свои воспоминания из блога, но после разговоров с одноклассниками поняла, что в жизни школы со времени моего детства произошло так много изменений, что многие из фактов ныне покажутся невероятными, и решила вернуть материал в блог. Кому-то это может показаться интересным. Получается, что, вроде, я пишу о себе, но за всем этим стоит эпоха.

Моя мама, Пакшина Екатерина Васильевна, работала инспектором в РОНО, по вечерам – в вечерней школе. Иногда я ходила ее встречать. Школа располагалась в здании Дельской школы. Классы были большие, учеников много, все взрослые. Многие мужчины прошли фронт, до войны не успели получить образование и теперь наверстывали упущенное. Некоторые из них занимали руководящие посты: Шакин М.Н.- инструктор РК КПСС (тогда работа в РК считалась очень престижной), Козов И.И. – главный инженер Леспромхоза, Абросов П.И. – директор рыбозавода, Синько И. – главный инженер ДОК-15 и др. Мне смешно было видеть, как они выпрашивали у мамы «тройки». Давалась им наука тяжело, ведь перерыв в учебе был большой, значит, базы никакой, а занимаемая должность требовала образования, вернее, не образования, а бумажки об оном. Почему-то я запомнила, как проходили уроки литературы, которые вела Нина Павловна Князева. Я сидела в коридоре в ожидании конца занятий, и мне было слышно, как она всякий раз читала вслух очередной текст изучаемого произведения. Ни разу я не слышала ни ее объяснений, ни ответов учеников. Может, иначе в тех условиях было и нельзя: ведь прочитать тексты эти ученики все равно сами не могли, говорить же о том, о чем они не имеют представления, невозможно. А так хоть сюжет будут знать.


В РОНО тогда работать тоже было трудно. В штате были только зав. РОНО, Вахонева Ирина Николаевна, и два инспектора: мама и Василий Николаевич Котин. А школ было, кажется, больше 50, плюс на каждой центральной усадьбе детский сад. Автобусов тогда не было вообще, добирались пешком, может, когда-то по дороге могли подвезти на лошади. Как-то мама рассказывала, как она возвращалась зимой из Пореева. Дорога дальняя, стемнело быстро, а до Шариц нет ни одной деревни. Вдруг завыли волки, потом засветились в ночи зеленые огоньки. Мама припустила и не помнит, как добежала до Шариц, где и заночевала у Веры Яковлевны Параниной. Конечно, у волков, видимо, не было намерения напасть на человека, иначе никакой бег не помог бы. Судьба! В том же Порееве мама оказалась свидетелем комичного случая. Там была начальная школа. И директор, и учитель – в одном лице (Фёдор…). Мама входит – идет урок, ребятишки сидят за партами, а учителя не видно. Вдруг с печи раздается голос, задающий детям очередное задание. Оказывается, прихватил бедолагу радикулит, а лучшего спасения, чем горячие кирпичи, от радикулита нет. Между прочим, был Ф. не худшим учителем.
Позже для РОНО купили лошадь, тулуп и одни валенки и инспектора по очереди зимой выезжали «на объект» в этой "спецодежде».
В условиях такой работы виделись мы с мамой очень мало. За все годы моей учебы она в моей школе, кажется, не была ни разу. Но и оснований для посещения школы не было.


За время моей учебы в школе сменились несколько директоров. Все, кроме последнего, Евдокии Дмитриевны Родионовой, нас, учеников, как бы вовсе и не касались: они были хозяйственниками и начальниками для учителей. При последней же в школе установился жесточайший (наверно, теперь его бы назвали террором) порядок. В школу мы все ходили в форме (кстати, я считаю это хорошим тоном): коричневое платье с белым воротничком, черный фартук, в косах (с распущенными волосами ходить было нельзя!) черная или коричневая лента, на ногах чулки в резинку и скромные туфли без каблука. Праздничная (в дни красного календаря) одежда отличалась только белым фартуком и белыми лентами в косах.
Впрочем, было четыре школьных праздника, на трех из которых форма одежды была относительно свободной: Новый год, вечер встречи с выпускниками и выпускной бал. Четвертый школьный вечер проводился в день Пасхи. Начинался он поздно, продолжался за полночь, чтоб ученики, не дай Бог, не пошли в церковь. Обычно это был какой-нибудь тематический вечер. Здесь «вольностей» в одежде не позволялось.
Интересно, что Новогодний вечер тоже устраивался в такое время, что бой курантов мы слышали в школе. Естественно, с нами были и учителя, точнее, лишь классные руководители и кто-то из учителей – мужчин. Это было их обязанностью, хотя дома у всех были семьи. На новогодний бал (он был отдельно для средних и старших классов) обычно все приходили в карнавальных костюмах. Я шила каждый год новые. Как правило, они были из марли, которая была копеечной и свободно продавалась. Марля красилась, крахмалилась, на нее наклеивались при необходимости аппликации. Кем я только не была: звездочетом, плодородием, шахматной королевой, разбойницей и др. Костюмы эти хранились, и ими пользовалась вся семья и знакомые. Новогодние маскарады бывали в городском Доме культуры, где теперь комбинат питания, и в клубе винзавода. Туда пускали только в карнавальных костюмах, а ходили туда и люди взрослые. Я помню, как в один год, когда я, будучи студенткой, приехала на Новый год домой, мы ходили в Дом культуры небольшой семейной компанией: мамины тётя и дядя (им обоим было за 60!) в украинских костюмах, моя мама в костюме плодородия, студент Женя Малышев, окончивший нашу школу на год раньше меня, в костюме шахматной королевы и я в костюме разбойницы. Все были в полумасках и, получив призы, ушли неузнанными. В 10-м классе к школьному карнавалу нас готовила Татьяна Михайловна. Перетерская, которая в школе в это время уже не работала. Вечер был тематический – «Сказки Пушкина». Мы готовили немые картины к сказкам Александра Сергеевича: должны были на несколько минут застыть неподвижно на сцене. Почти месяц по вечерам мы ходили к Татьяне Михайловне домой и очень тщательно готовили костюмы, чтоб все было, как настоящее. У Володи Андреева (он был царь Гвидон), у Тамары Сизовой (царь Додон) и у меня (шамаханская царица) была обувь (соответственно- сапоги и туфли) с загнутыми носами: шили специальные чехлы из ткани. Под марлей моего «богатого» тюрбана была подложена фольга. На мое платье была пожертвована, кажется, тети Валина германская комбинация с кружевами, а сверху из ее же крепдешиновой розовой блузки надевалась короткая кофточка, расписанная по трафарету золотыми красками. Все пушкинские герои были из нашего класса, и костюмы произвели фурор.

Вечер встречи с выпускниками приурочивался к студенческим каникулам (конец января – начало февраля) и был только для будущих выпускников 10-х классов и студентов вузов и техникумов, которых всегда приезжало и приходило очень много. Они рассказывали о своих учебных заведениях, о правилах поступления, о своих будущих профессиях, а те, кто уже закончил учебу (таких на вечер приходило немного), – о своей работе. Так что в моей жизни этот вечер был только раз. Марат Михайлович, рассказывая об истории СШ № 1 и духе, царившем в ней, конечно, без умысла несколько исказил факт моего конфликта с директрисой. Ни о какой завивке волос на голове полностью и речи идти не могло. Единственное, что мы могли себе позволить, это маленький невинный завиток возле уха, который «изготовлялся» таким способом: сверху над стеклом горящей керосиновой лампы подносилась школьная ручка, вернее, та ее металлическая часть, куда вдевалось перо, и нагревалась; потом на нагретую ручку наматывалась тонкая прядка волос. Иногда, если ручка перегревалась, пахло палеными волосами. Провинность же моя на этом вечере заключалась в том, что я пришла в капроновых чулках и туфлях на «школьном» каблучке (которые где-то по большому блату достала мамина подруга М.А.Тяпкова) и весь вечер со мной танцевал курсант Ленинградского военного училища Слава Назаров. Я была в скромном синем платье. Танцевали тогда вальс, танго и фокстрот; никаких вычурных модных танцев не было и в помине. На следующий день в коридоре директор встретила меня такими словами: « Петрова, зайдите на следующей перемене в кабинет к Евдокии Дмитриевне» (она всегда называла себя в третьем лице). Я продрожала весь урок перед этим свиданием. В кабинете была посажена за стол напротив. Беседа началась так: «Петрова, почему Вы не смотрите мне в глаза? (А я сидела, уставившись в стол, так как боялась ее, как лягушка удава.). Не смотрят в глаза собеседнику только люди с нечистой совестью». И потом началась «пропесочка»: с военными вообще нельзя иметь дела, так как они очень ветреные люди и могут искалечить всю жизнь, а я должна думать о будущем. Для этого надо хорошо учиться, выбрать нужное направление и опять учиться, учиться и учиться. И так далее. Кстати, экзекуция была устроена не только мне, но и Вале Баранниковой, которая на вечере танцевала тоже с курсантом, Юрой Ушаковым. Это посещение кабинета не было для меня единственным. В 9-м классе я была старостой класса, а в 10-м – комсоргом. Старостой класса был «избран» (назначен) сын приехавшего в Весьегонск генерала в отставке Громова - Володя Громов, который был старше нас (а меня тем более, так как я была моложе всех в классе): в связи с частыми переездами семьи он вынужден был иногда сидеть в одном классе по 2 года. Из-под ворота рубашки у него всегда выглядывала тельняшка. Что-то мы с ним повздорили, и я переделала слова пушкинской эпиграммы: «Полуморяк, полудурак, полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что будет полным наконец». А он отнес эту эпиграмму директрисе. Мне попало, она почему-то решила, что это месть за то, что я лишилась должности старосты. Видимо, она ошибочно посчитала, что «партийная» должность ниже государственной, хотя в то время в государстве нашем было наоборот. (Думаю, вряд ли в школе был ученик, с которым бы Евдокия Дмитриевна не составила хоть единственной беседы за годы его учёбы.)
И снова о порядке в школе. На переменах ученики должны были выходить из класса, дежурный открывал все форточки и проветривал класс, мыл тряпку, которой стирали с доски мел. Ученики (часто с учебниками в руках) ходили по коридору. Движение было двусторонним. Нарушителей "прорабатывали" на школьной линейке, выставляя их перед строем.Конечно, бывали и единичные случаи хулиганства. Не знаю, как бы отреагировала сегодня администрация школы, если бы на стул учителя подложили кнопки или в чернильницу-непроливашку на уроке химии положили кусочек хлористого калия.


Панический страх перед директрисой я сохранила на всю последующую жизнь. Когда я сама пришла работать учителем в свою школу № 1, Евдокия Дмитриевна работала воспитателем интерната. У меня было тогда 4 четвёртых класса: три по 43 ученика и один – 24: в нем были сельские ребята, которые в основном жили в интернате. Поскольку работа любого учителя (или воспитателя) оценивалась по результатам учебы, Е.Д. выжимала все и из учеников, и из учителей, работавших с этими детьми. Например, время от времени она спрашивала у меня, почему у такого-то или такой-то стоит «тройка». Вероятно, я недостаточно объективно проверяла знания. «Ведь мы вчера очень хорошо выучили этот материал, я сама проверяла. У нее должна быть «четверка», - заканчивала она жестко. И я покорно выполняла ее волю.

Продолжая тему школьных вечеров, могу сказать о выпускном бале лишь, что на мне было сшитое в КБО белое штапельное платье с кокеткой из гипюра. Оно было великолепно! И уж коль речь зашла о красоте выпускного платья, стоит вспомнить о том, как мы одевались вообще. Конечно, в скудном гардеробе преобладали ситцевые и сатиновые наряды. Готовые платья покупались чрезвычайно редко. Помню лишь, как в 8 классе нам с Эллой Цветковой, с которой я была неразлучной подругой, купили одинаковые ситцевые синие с белыми цветами платья. Воротники были большие, белые. Мы надевали эти платья одновременно и, гордые, шли по городу. Нам казалось, что мы очень нарядные и все любуются нами. Наверно, через год я с разрешения мамы подарила это платье Ане Румянцевой, с которой в то время была тоже очень дружна и семья которой жила в ужасающей бедности, и Аня всегда с завистью смотрела на этот мой наряд. Она была очень-очень счастлива. И лишь через много лет от нашей общей знакомой я узнала, что Аня так и не смогла мне простить «унижения» - этого подарка. Вообще же платья мне шила мама, а если «понаряднее», то Елизавета Устимовна Лапенкова, что жила на Тверской через 2 дома от Башаровых. Обувь того времени: летом – сандалии и парусиновые белые тапочки с синей каемочкой, на ремешке (их нужно было чистить зубным порошком), весной и осенью – ботинки и резиновые сапоги, а зимой – валенки. Когда я, наверное, училась в 9 классе, в моду вошли румынки. Это были обычные ботинки со шнурками или с пряжкой, но на толстой подошве. Как нам хотелось иметь этот крик моды! Первыми они появились у моей подруги Эллы Цветковой (её мама жила где-то в городе, а Элла жила в Весьегонске у тёти, главного винодела винзавода). В то же лето мама привезла мне румынки из Ярославля, где была на сессии. Чуть позже они появились и у Вали Бажминой. Мы были самые модные и вышли летом, не по сезону (ждать до осени не было сил) гулять по каменке (тогда в городе асфальта не было, а середина ул. Карла Маркса была вымощена булыжником).
Вот так мы жили.
План насаждений возле школы и в сквере возле кинотеатра составлял Борис Андреевич Расцветаев, который вёл тогда черчение и рисование. Тут стоит сделать некоторое отступление, чтоб сказать об этом учителе несколько слов. Был он мягкотелым человеком, дисциплины на уроках не было никакой. Однако проявлял твердость при постановке оценок за чертежи, выполненные на уроке и за домашнее задание, на выполнение которого иногда уходил весь выходной (а он был только один).Черчение для многих было просто мукой: технические чертежи деталей выполнялись в трех проекциях вначале карандашом, потом, после проверки, на другом листе рейсфедером черной тушью. Никаких подчисток не допускалось. Зато все мы умели (лично мне это потом на каждой работе пригождалось) владеть печатным пером, а те, кто поступил в технические вузы, не знали проблем с техническими чертежами.
Деревья возле самой школы (ныне вырубленные),возле разгромленного ныне кинотеатра "Родина"и березы в нынешнем парке Степанова посажены учениками.

Примерно в то же время в городе появился первый автобус, наверно, «ПАЗ», с длинным «носом» и одной дверью. До недавнего времени такие автобусы еще доживали свой век в некоторых колхозах, но умерли колхозы, а с ними и автобусы. Сейчас их уже не видно. За проезд вначале платили по 4 копейки за каждую остановку, потом стали брать эти 4 копейки за весь маршрут.
Учили нас тогда в школе более основательно, чем ныне, спрашивали строго. Тогдашняя «тройка» равна нынешней если не «пятерке», то твердой «четверке». Безжалостно оставляли на второй год. В 9 и 10 класс шли только самые сильные ученики, троечники имели не более 2-3 «троек». Большинство окончивших школу поступали в институты при большом в том время конкурсе (5 – 9 человек на место).


По причине не слишком хорошего здоровья я в старших классах была освобождена от физкультуры и в какое-то лето меня освободили и от летней поездки в колхоз. Практику я должна была отработать на пришкольном участке. У нас биологию вела Анна Павловна Корнева, учившаяся в свое время в аспирантуре, знающая, но дисциплиной не владевшая. Одевалась она очень небрежно, и за глаза все поколения учеников звали ее Анной Палной Затрапезной. Однажды во время практики она дала мне задание – развести водой фекалий и подкормить помидоры (плантация их была в школьном дворе, где позже построили школьные мастерские). Я постеснялась спросить, что такое фекалий, долго искала в кладовой удобрение с таким названием – не нашла и задание не выполнила. Ох и взбучка была мне на следующий день!
Между прочим, в школе был очень большой сельскохозяйственный участок, росло там много овощей, ягодных кустарников. Обеспечивали не только школьную столовую, интернат, но даже и продавали.

Итак, каждое лето сразу после завершения занятий (вернее, экзаменов, которые мы сдавали по окончании каждого класса) нас отправляли на учебную практику в колхоз. Летом это была прополка моркови, брюквы, турнепса. Осенью же, в сентябре, почти на целый месяц нас посылали на уборку картофеля и теребление льна. Жили мы там все это время безвыездно. Расселяли иногда в конторе, а иногда по домам колхозников по 5-7 человек. Если жили в конторе или клубе, то кормили нас в столовой, если у кого-то дома, то хозяйке выдавали на нас продукты. Варили супы непременно с большим количеством мяса (специально для нас забивали корову или телят), тушили картошку (тоже с мясом), а молоко приносили с фермы – пей-не хочу! Мы, конечно, тогда не думали об экономическом состоянии колхозов, но, видимо, оно было неплохим, если хозяйствам было выгодно содержать такую армию работников, как мы. (А ведь, наверно, прав был Марат Михайлович, говоривший, что это неправомерное использование детского труда. Очевидно, это традиция со времен Великой Отечественной войны, когда была необходимость каторжной работы всего населения тыла, независимо от возраста. Мы тогда как-то об этом не думали, нам в колхозе было весело.)
Поля были засеяны и засажены все, картофель отправляли даже за границу, в частности, на Кубу; лен тоже убирался и сдавался весь. Это уже позже, когда я сама работала, нас тоже направляли в колхоз на уборку льна. Работа эта была высокооплачиваемая, работники РК КПСС, райисполкома, налоговой и других элитных учреждений на лен рвались, "отталкивая» других. Лен теребили льнотеребилкой и обмолачивали, расстилали для просушки, поднимали, вязали снопы, ставили в суслоны, а потом… сжигали. Сколько государственных денег улетало с этим дымом! Впрочем, разве только на льне?!

Была кампания по мелиорации.… В Весьегонске была создана целая организация, которая стала градообразующим предприятием: вырос целый поселок мелиораторов со своей сферой социальных услуг, позже получивший в народе название «Ляпиха» (интересно, какова этимология этого названия?) Там было свое, особое, как и на ДОК-15, снабжение, и иногда жителям города удавалось окольными путями приобрести в этих спецмагазинах колбасу или масло. Конечно, у руководителей района и города таких проблем не было. Мелиораторщики вырубали кустарник, закладывали специальные дренажные трубы в землю. (Потом еще долгие годы на обочинах дорог валялись и целые трубы – излишки, и их осколки.) Однако не все эти поля потом запахивались и засевались, а в никулинской стороне вообще было достаточно много сухих необрабатываемых земель. Так денежки зарывали в землю! На валах, куда сгребались выкорчеванные кусты, потом стала обильно расти малина.
Интересна и история с «потемкинскими деревнями». (Хотя, как показало время, термин «потемкинские деревни» не имеет права быть; имя Потемкина, много сделавшего для России, в том числе и построившего на самом деле и города, и села, было опорочено в советской историографии). Их по району построили достаточно много. В деревнях возводили по несколько двухэтажных кирпичных домов. Но жильцы, вначале ринувшиеся в эти «городские» квартиры, быстро поняли, что для сельского жителя с его домашним хозяйством жилища эти непригодны, и быстро покинули их. В д. Б.Овсяниково были построены дома в двух уровнях на одну семью: внизу кухня, туалет, автономная котельная, хозяйственное помещение, наверху – гостиная и спальня. Возле каждого дома – хозяйственная постройка для скота. Однако и в этих домах люди задержались чуть дольше, чем в многоквартирных двухэтажках. А неподалеку от д. Михалево вообще был построен целый поселок из двухэтажных коммунальных домов и даже школа – думали привлечь в уже угасающие хозяйства свежую рабочую силу из городов. Не тут-то было!

Пора возвращаться в наше школьно-колхозное детство.
Работая осенью в колхозах, спали мы или на сеновалах (когда было тепло) или в избе на полу. С местной молодежью не общались, т.е. в клуб не ходили (руководители, очевидно, опасались конфликтов), собирались со своими. Наш одноклассник Витя Цветов отлично играл на баяне, а мы слушали, пели, иногда танцевали, играли в «почту». Я не помню, чтоб у нас были карты, наверно, за этим строго следил наш руководитель. Вина не было точно, но почти все пытались курить – чтоб, « как все, я тоже не хуже». Мальчишки при нас никогда не сквернословили.


То ли после 7-го, то ли после 8-го класса я как «хорошистка» и активистка была направлена в лагерь пионерско-комсомольского актива в Отмечи, где-то под Осташковом.
Поскольку все ребята там были старше меня по возрасту, вся бурная жизнь, вечерняя и ночная (а она была, потому что кто-то тайно вылезал в окошко и тайно возвращался тем же путем назад), проходила мимо меня. Я помню только линейки, костры, купанье в реке и походы.
Дважды за время учебы в школе была на экскурсиях, организованных профсоюзом для детей учителей. Одна из них – на озеро Селигер. Были мы там 2 дня, осматривали Осташков, ездили к истоку Волги. Ночевали в школе на полу, обедали в столовой. Во второй раз, уже в 10-м классе, на весенних каникулах мы опять же по профсоюзной линии ездили в Ленинград. Руководителем группы был работавший тогда в РОНО Василий Николаевич Котин. Поезда тогда шли переполненные, хоть и ходили каждый день. Ночью мы лежали на третьих полках под потолком по два человека. А в Ленинграде тоже жили в школе и спали на сдвинутых ученических столах. Тогда такой обмен (хотя обменом это не было: ленинградцы же к нам не приезжали) был обычным явлением. Мы ходили по городу, были в Эрмитаже и еще каких-то музеях, ездили в Петродворец. Впечатлений у нас, глухих провинциалов, была тьма!


Когда я уже училась в 10кл., больница в связи с моим неважным здоровьем выделила мне путевку в санаторий «Геленджик» на Черном море. Путёвка была бесплатной. Санаторий был детский, т.е. для детей до 14 лет включительно, а мне было уже 15 лет. Выход был найден: сохранилось свидетельство о рождении моей младшей сестренки Тани с 1942 года. На ее имя были оформлены все документы, и целый месяц я была Таней. Это была уже вторая моя самостоятельная поездка (первая – из Златоуста). В Москве я на метро добралась до Казанского вокзала, отстояла гигантскую очередь в кассу (тогда сквозных билетов еще не было) и благополучно через двое суток добралась до места назначения. Был октябрь, у нас дома было холодно, но и там особой жары тоже не было. В первые дни еще удалось немного покупаться, а потом погода испортилась: часто шли дожди, ветер дул с моря. Наши корпуса были на берегу, территория обнесена металлической оградой, связи с окружающим миром никакой. Вообще, если сравнивать тогдашние условия проживания и всю жизнь в санатории с нынешней -это небо и земля: тогда жизнь была спартанской.


Из событий общественной жизни, приходящихся на пору моего школьного детства, вспоминаются выборы и смерть Сталина. Помню выборы в Миндюкине. Это был не показушный, а настоящий праздник. Все нарядные, весёлые из разных деревень тянулись к Миндюкину на избирательный участок, чтоб проголосовать в числе первых. Участок открывался в 6 часов, но люди приходили даже раньше. Работал буфет: кипели самовары, на столе выложены конфеты-подушечки, сухари. А на улице звучат гармони, люди поют частушки, пляшут. Всеобщее ликование! Как всё верили в скорое прекрасное будущее, и завтрашний тяжёлый труд, и скудный быт не пугали – всё можно преодолеть ради счастливого завтра!

Смерть Сталина…Мы все, учителя и ученики, узнав о болезни вождя, на каждой перемене выбегали из школы (большой громкоговоритель висел на кинотеатре), чтоб прослушать очередное сообщение о его состоянии. Как мы все горевали в тот мартовский серый день, день его смерти! Это сейчас все мы знаем, что кровь сопровождала этого человека всю жизнь: теракты с целью добывания денег для подготовки к революции, репрессии на всем протяжении жизни и реки крови в день похорон. Впрочем, всё не так однозначно и не так просто.


Валерий Егоров
28.09.2016 22:11:10
"...решила вернуть материал в блог...." - вот и правильно :)!